Постарею, побелею, как земля зимой

Идешь по поселку и невольно думаешь о превратностях судьбы. Помните песню «Постарею, и побелею, как земля зимой...»? Сегодня - разгар лета, и седые головы представителей старшего поколения на фоне буйной зелени смотрятся особенно трогательно. Белое серебро на висках - как тот самый снег. И пока солнце печет нещадно, они, наши почтенные женщины, идут и идут по своим бесконечным делам - с авоськами, сумками, пакетами и той самой стойкостью, которой позавидовал бы любой комсомолец былых времен.

Вот уже в который раз на моем пути встречается замечательная женщина. Возраст ее, как говорится, за семьдесят-восемьдесят, но осанка - дай бог каждой молодой. Она идет не спеша, но уверенно, будто сверяет шаг с внутренним метрономом. Путь ее неблизкий - от магазина «Магнит», пройдя мимо пирамидальных тополей, возможно, заглянув в «Находку», - и к дому через железнодорожное полотно. И всегда она нагружена, словно муравей, тащащий соломинку в раз в десять больше себя. В этот раз я насчитала три пакета, а рук, как известно, всего две. Хитрый расклад, но бабушки - народ изобретательный: один пакет зажат под мышкой, второй - в локтевом сгибе, третий - гордо сжимается в кулаке. Идет, и хоть бы хны - не кряхтит, не охает, только платочек на голове чуть сбился от духоты.

Я, как человек, воспитанный в лучших традициях советского детства, не выдержала. Догнал ее и говорю:

- Женщина, давайте помогу, хоть до той стороны железки перейти. А то пакеты вон какие огромные, еще растеряете что.

Она остановилась. Посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей пересесть в карету, запряженную тройкой белых лошадей. И не согласилась. В глазах - ни тени усталости, одна только легкая ирония. Поправила цветастый платок и отчеканила:

- Спасибо, не надо. Не тяжело мне. Пакеты большие, но легкие.

Я глянула в целлофановое нутро - и точно: сплошь коробочки, аптечные. Да уж, лекарств больше, чем продуктов. И в это июльское пекло она тащит на себе целую аптечку. И ведь не жалуется! А навстречу ей - подруга. Такая же седая, такая же прямая, только с другой ношей. Остановились, перекинулись парой слов. О чем? Наверное, о том, что у кого-то давно не было давления, или договорились, вернувшись домой, чаю напиться. А может, вспомнили, как много лет назад они строили большие планы на всю жизнь. И смотрю я на них, и сердце мое наполняется не жалостью (они не терпят жалости!), а каким-то теплым, почти детским восхищением. И невольно фантазия, разбуженная июльским маревом, уносит меня в дни, когда этим седовласым красавицам было по восемнадцать-двадцать. А на дворе были шестидесятые, семидесятые… Время, когда с телеэкранов и радиоприемников звучало возвышающее, окрыляющее произведение Николая Добронравов и Александры Пахмутовой: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди». Нет и вправду, без сарказма, в этой песне одна только вера в завтрашний день, которая грела сильнее июльского солнца.

Представьте только: девчонки из окрестных деревень, возможно шли босоногими (потому что одна пара туфель, которую берегли), с косами до пояса, правдой и неправдой рвались в Уруссу. Поселок тогда бурлил стройкой, дымила легендарная электростанция, росли кварталы, и казалось - вот-вот, еще чуть-чуть, и коммунизм наступит прямо завтра утром. «С неба милости не жди, /Жизнь для правды не щади. /Нам, ребята, в этой жизни /Только с правдой по пути». Они приезжали по комсомольским путевкам, а чаще добившись у председателя колхоза паспорта, с чемоданами, набитыми скромным тряпьем, и с мечтами, которым тесно было в груди. Устраивались на стройки, впоследствии – на заводы, в больницы, в школы. Строили, пахали, растили детей, а вечерами бегали на танцы в Дом культуры, где духовой оркестр играл вальсы, а гармонист выдавал такого «Севастопольского», что ноги сами пускались в пляс. Они влюблялись до головокружения, писали записки и боялись поднять глаза на парней в клетчатых рубашках. Женились, выходили замуж, рожали, переживали и радовались. Верили, что их дети будут жить при коммунизме, что картошка будет расти сама, а война - только в кино.

А теперь, на склоне лет, дети разлетелись по городам: кто в Казань, кто в Москву, а то и за границу. Кому-то Бог дал детей и внуков, кому-то - нет. И остаются они, эти женщины, с авоськами, лекарствами и цепкой памятью, которая все чаще стучит в висках. Мужья у многих ушли раньше - так уж заведено: земной путь одного из пары всегда заканчивается раньше. И теперь они сами себе и кормилицы, и врачи, и грузчики.

Идет она, моя героиня, мимо спешащих машин, под лучами полуденного солнца, и в голове у меня сам собой включается старая пластиночная песня: «Переходы, перегрузки, долгий путь домой… Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой». Только какой он теперь, этот ненаглядный? Уже небось на том свете свои покои обустроил. А был ли он вообще? Сто пудов был! Как же без них, в те молодые годы. Наверняка был свой Петруша на тракторе, или Ванька-электрик, или даже Рахимьян из райкома. Провожал до калитки, целовал в темноте, обещал золотые горы и луну с неба. И верилось тогда, что все сбудется. И сбылось - да только не так, как в кино.

Главное, чтобы они помнили, что современное поколение прекрасно видит их труд, преклоняется перед их стойкостью и старается быть достойными той великой эпохи. Они – молодое продолжение старой гвардии, ее живое дыхание. Да, когда по-прежнему «В мире зной и снегопад /Мир и беден, и богат» именно старая гвардия остается той несгибаемой осью, на которой держится честь. Их время не уходит, оно становится вечностью.