Как я поехала в Небит-Даг спасать нефть, или обезьянка в желтой штормовке

Особенно того, что выписывают в начале 1980-го девушке-геофизику с неукротимой жаждой «живого труда». Жажда, как известно, вещь коварная. Моя привела меня прямиком в… ну, скажем так, в место, где вода была роскошью, а главной спа-процедурой был песчаный скраб на скорости 20 метров в секунду. Город назывался гордо и звучно - Небит-Даг (ныне Балканабад). Это где-то там, за Каспием, за семью барханами, прямо в объятиях жарких туркменских песков. В городе действовали арыки для питания-орошения деревьев под названием Карагач. Местный водопровод действовал два часа утром и два часа вечером. Краткость - сестра таланта и, как выяснилось, мытья посуды. За этот временной промежуток мы успевали совершить подвиг, достойный Золушки: набрать воды во все, что имеет емкость, приготовить еду, помыться самим и помыть полы, постирать и мысленно поблагодарить советскую власть за экспресс-обучение управлению временем. Говоря современным языком - тайм-менеджменту.

Контора моя именовалась с эпическим размахом - трест «Туркменнефтепромгеофизика» (в народе – каратажка). Звучало, как титул могущественного восточного владыки. А отдел наш был живым интернационалом дружбы народов: лезгинка Сайрат, азербайджанка Зимфира, хохлушка Нина, обрусевшая татарка Марьям... И всем этим цветущим садом руководила умная и всех понимающая Любовь Степановна, некогда приехавшая таким же молодым специалистом из столицы Чечни – города Грозный. Ну а главным геологом самого треста была суровая и мудрая армянка Цатурова (при рождении - Цатурян). Картина маслом, да? Впрочем, до работы в одном из отделов промысловой партии, я успела поработать непосредственно на буровой, в газовом каратаже. Аж целый месяц.

Дело было так: юная, боевая, с дипломом вместо компаса я заявляюсь к этой царице геологических наук, Цатуровой, и с порога рублю с плеча:

- Меня - только в поле! На буровую! Шуршать бумагами в тресте - не по мне! Мне живой труд подавай!

Цатуровой надо отдать должное - она не стала меня отговаривать. Лишь посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на котенка, рвущегося в бой со стаей ежей.

- Ну что ж, поедешь в Кумдаг, определим тебя в газокаратажную партию. Полезный опыт, - произнесла она, не отрывая глаз с меня.

Оказалось, «каратаж» - слово, которое пахнет соляркой, пылью, потом и… приключениями. Мое рабочее место - вагончик. Не вагон-люкс, а вагон-учебник по выживанию. Главным элементом декора, не считая спального мешка с серой, пропитанной чьими-то душными портками, была электросхема. Нет, не маленькая коробочка на стене. Это было монументальное полотно от пола до потолка, опутанное проводами, похожее на нервную систему спящего робота. Нажимать на кнопки тут нужно было с благоговением сапера: одно неверное движение – и, как мне казалось, вся буровая с дружной командой работников отправится прямиком в Небеса обетованные, оставив после себя лишь аккуратный фонтан. А вокруг - царство природы. Суровое, жаркое, колючее. И такое ветреное, что барханные горы легко меняли местоположение. В этих песчаных дюнах, казалось, нет ничего живого. Но это лишь на первый взгляд.

- Остерегайся черных пауков-каракуртов, еще в тресте предупредили меня. - Их укус может быть смертельным. Так-то они живут своей жизнью в песках и только невзначай могут заползти в вагончик.

Да уж, успокоили. В дальнейшем приходилось воочию видеть варанов, размером с доброго щенка. А однажды в горах нос к носу столкнулась с черепахой, чуть меньше меня ростом (ну, почти).

- Что она тут делает, притворяется камнем, - пронеслось тогда в голове, - или не спеша вершит свой вековой путь?

 И постоянные плюс пятьдесят (или мне казалось) градусов по Цельсию в тени. Тени, правда, не было.

Но главным аттракционом в первый день приезда на буровую была я сама. Работники буровой, туркменские парни, видавшие виды, очевидно, такого экспоната еще не наблюдали. Они, сдержанные и вежливые, по одному подходили к моему вагончику, безмолвно открывали дверь, смотрели на меня в моих белых брючках-дудочках (ну зачем я не надела другие – цвета хаки?) и желтой штормовке, и так же молча закрывали дверь.

Словно в зоопарке, на павильон «Советский молодой специалист в естественной среде обитания». Поначалу я, чтобы скрыть невольный страх и смятение, соскакивала с места и повторяла заученно:

- Здравствуйте. Я молодой специалист. Буду с вами работать.

Прям как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: «Здравствуйте, царь. Здравствуйте, царь». Потом мне надоело вставать, и я молча и зло глядела на смотрящих. И уже тогда интуиция мне подсказала, что «смотрины-то подозрительные!». И стояла я там, этакая обезьянка без каски, пытаясь сообразить, какая кнопка на той самой схеме включает хоть толику здравого смысла в этой безумной и прекрасной авантюре. Что я вынесла из этого? Что самые отчаянные любители «живого труда» могут переоценивать свои способности и возможности. Что вода - это действительно сок жизни. И что самые прочные связи рождаются не в комфорте, а там, где на пятерых женщин шести национальностей есть общее море смеха, которым мы с моими подругами по отделу заливали все невзгоды в нашем интернациональном Небит-Даге. Кстати, о море. Поверьте, кто хоть раз побывал на Каспийском море, Хелесе, тот его всегда будет сравнивать с другими морями. Не в пользу последних, разумеется. А главный геолог Цатурова, узнав о моих буровых подвигах и визитах «экскурсантов», только усмехнулась:

- Ну что, как тебе «живой труд»?

 И я, облепленная песком и чувствуя себя настоящим первооткрывателем, могла честно ответить себе, что барханы действительно «излечивают» от самомнения. И все же абсолютно убеждена, что этот вагончик с его опасной схемой, эти безмолвные зрители и этот желтый песок должны были быть прежде моей последующей работы в комфортабельном тресте и в последующих «изысканиях» на трудовом поприще в целом.