Баллада о не выключенном свете

Но между тем мгновением, когда ты впервые берешь на руки своего ребенка, и тем, когда он, взрослый и с щетиной на лице, молча закрывает за собой дверь, проходит целая вечность. А потом наступает тишина. Такая, что слышно, как капает вода из крана и как громко тикают часы. Вот дети выросли. И вы теперь «порозень». Они - автономные единицы общества, уважаемые налогоплательщики и, что самое ироничное, сами родители. Они свято уверены, что этот статус дает им право на тотальную независимость. И, конечно, они правы. Кроме одной маленькой детали, которую они упорно не желают замечать.

Два государства со своими границами

Мы живем в эпоху шатких тандемов. Родители и взрослые дети - это уже не единый организм, как в детстве, а два отдельных государства со своими границами, таможнями и визовым режимом. Чтобы пересечь эту границу, нужно отписаться: «Мам, я доехал». Но для нового поколения это не акт любви, а бюрократическая формальность, которую они забывают выполнить.

Почему так? Да потому что они «натерпелись» от всевидящего ока родителя и «наждались» свободы еще в детстве. В их памяти мы - не умудренные житейским опытом люди, а надоедливые контролеры с вечными нравоучениями. И, по их мнению, особенно надоедливы матери. Мать для них всегда оставалась неким фоном, который жужжит где-то на периферии сознания. Жу-жу-жу да жу-жу-жу! Ну сколько можно: «Надень шапку», «Не ходи поздно», «Полы помыла?», «А ты сделал уроки?»…

Порой, взгляд уже повзрослевших детей красноречивее слов: мол, не многовато ли родительского всезнайства? А вот папы, надо отдать им должное, в момент самых крутых разборок с прыщавым максимализмом своего чада, вдруг обретали способность умело ретироваться. Мама же оставалась на передовой, становясь главным врагом подросткового бунта.

Мама остаётся на передовой

Вот взрослый сын. Он должен был с торжества приехать домой с другом ночевать. Ну а потом друзья решили остаться «на позиции». А мать в это время не спит. Она не спит, потому что мир за окном - не безоблачный рай, а геополитический шторм. Она не спит, потому что помнит его маленьким и беззащитным. Она пишет в отчаянии с сарказмом:

- Сынок, не волнуйся. У нас все хорошо. Папа спит, сестренка спит. Только я не сплю. Чего-то жду...

А в ответ получает сообщение:

- А чего ты переживаешь, я же не маленький.

Вот именно. Не маленький. И в этом вся трагедия. Он не маленький, но мать-то осталась матерью. И ее переживания - это не контроль, это обычная материнская любовь. И она никогда не пройдет. Но попробуй объяснить это человеку, который считает себя взрослым, а мать вечной... А ведь как было раньше? Наша собеседница вспоминает:

- Уезжая в студенческое общежитие с полной продуктов сумкой, мне и в голову не приходило лишний раз попросить у матери денег. Как же, думала я, родителям и так тяжело денежки достаются. Я всегда старалась порадовать их мелочью: то полочку привезу из столицы, то разделочную доску. И это было такое счастье. Видеть в глазах матери с отцом радость. Более того, внутри всегда оставалась некая потребность все успеть.

Помыть полы, накормить кур, прополоть грядки - святое. А потом на велосипеде «под рамкой» поехать к бабушке, чтобы уже у нее полы надраить. И лишь во взрослой жизни пришло понимание, что бабушка, скорее всего, жалела меня за этот всеобъемлющий посыл любви и заботы. Ее взгляд словно говорил: «Наработаешься еще. Посиди». Но разве можно сидеть, когда вот она, работа, сама лезет в руки?

Любовь в действии — вчера и сегодня

Это была любовь в действии. А сегодня... Сегодня если дети своевременно придут, скажем, к воскресному пирогу - уже «спасибо». А могут ведь и «пожурить» за то, что остывать начал. И вот тут мы подходим к самому болезненному. Почему взрослая дочь, живущая в одном городе с матерью, не считает нужным сказать, что завтра утром она с детьми улетает на море? За границу. На самолете. В то время, когда мир трещит по швам. Мать узнает об этом случайно. И ее переживания двойные: и от факта, что не посоветовались, не поделились, не дали права просто знать; и от ужаса за их безопасность.

Мы, родители, давно поняли, что фраза «Я жизнь прожила» звучит для них как заезженная пластинка. Они закатывают глаза: «Опять ты со своим пессимизмом». Они не понимают, что это не пессимизм. Это предупреждение. Это не нравоучение ханжи, а голос взрослого человека, который знает, как хрупок мир и как легко потерять равновесие. Но они не слышат. Они хотят заявить: «Мы теперь сами». И заявляют. Через молчание. Через отсутствие звонков. И мать, сидя ночью при зажженном свете, «включает» сарказм, отписывая сыну, что, мол, не беспокойся, у нас все хорошо.

Тут о переживаниях написано между строк. Она ждет не только вести о том, что он вернется или решил переночевать в гостях. Она ждет, что он повзрослеет по-настоящему. Что поймет: написать, предупредить, успокоить - это не унижение, не контроль. Это такая же сыновняя или дочерняя обязанность, как когда-то она мыла полы для своей бабушки. Только обязанность не перед кем-то, а перед той связью, которая называется семьей.